Дмитрий Быков

Нигде спектаклей не отменят, 

чтоб убедить Басманный суд, 

ничьих усилий не оценят и репутаций не спасут. 

Не то что власти сумасбродны, 

не то что правит троглодит — 

но люди могут быть свободны, 

лишь если кто-нибудь сидит. 

Конечно, это принцип скотский,

 утеха трусов и зверей, — 

когда посажен Малобродский,

 свобода кажется острей; 

Пусть это будет Корогодский,

 пусть это будет Бродский, Троцкий, 

пусть это будет Заболоцкий, 

не обязательно еврей… 

В России, скажем беспристрастно, 

всегда и всем грозит тюрьма; 

свобода — следствие контраста, 

как тупость — лучший фон ума. 

Мы все настолько несвободны 

по нашей матрице самой, 

что наши вольности пригодны 

лишь по сравнению с тюрьмой. 

И в силу этой же причины, 

при общей кротости телят, 

такие страшные мужчины 

Россией издавна рулят. 

Они в таком вещают тоне 

и так взрывают все мосты, 

что мы всегда на этом фоне 

умны, гуманны и чисты. 

Мы потому-то их и терпим, —

 и сам я втайне к ним влекусь, — 

что кислое в сравненье с терпким 

почти что сладостно на вкус. 

Кто мы без этакого фона? 

Поступки, лирика, кино — 

все примитивно, и конформно,

 и неталантливо давно; 

A погляди на наши власти, 

что хуже всяческой хулы, — 

и мы, ходячее несчастье, уже титаны и орлы! 

Все это здраво понял Сталин: 

любовь не купишь калачом. 

(Он был отнюдь не гениален,

 но догадался кой о чем). 

И я предположить рискую, 

что, соотечественник мой, 

любить возможно жизнь такую 

лишь по контрасту с Колымой? 

Ведь если заперта граница и полки пасмурно пусты,

 то Крым — вполне такая Ницца… 

а уж на фоне мерзлоты!

 Все отравили — хлеб и воду,

 лишили смысла самый труд, 

но сильно чувствуешь свободу, когда соседа заберут.

 Когда кого-то арестует Верховный наш синедрион,

 то если кто и протестует, 

то, может, пять на миллион. 

Все остальные только рады, 

повсюду тосты и пальба: 

нет у раба иной награды, 

чем вой соседнего раба. 

И мне особенно отрадно

 в привычной нашей борозде, 

что все настолько тут наглядно: 

куда наглядней, чем везде. 

Наш главный символ, в самом деле, —

 кого тут дальше оскорблять?! — 

больной, прикованный к постели, 

причем наручниками, ать… 

И вся страна лежит под стражей, 

в приемный брошена покой, —

 причем под стражей очень ражей, 

довольно сытою такой.

 И мы — на столь печальном фоне, 

как обезноженный колосс,— 

годны к труду и обороне 

и смотрим в зеркало без слёз… 

Нас тянет к чуждым урожаям,

 в края Годаров и Арто, 

однако мы не уезжаем: 

ведь здесь мы ах, а там мы кто?!

 И вся российская элита — 

элита только потому, 

что смотрит в общее корыто,

 а видит койку и тюрьму. 

Она покуда не закрыта,

 почавкать ей разрешено, 

и потому она элита, а остальные так, говно. 

Мы только здесь себе любезны, 

творя наш вечный маскарад; 

Россия — мир в соседстве бездны, 

мир наизнанку, массаракш; 

Его единственный фундамент —

 и больше нету ни черта —

 не президент и не парламент, 

а только эта мерзлота, 

И вертухай, и ватник драный. 

И нету символа верней, чем эта койка под охраной 

и зэк в наручниках на ней.